Как война на Украине и в Иране изменили будущее Европы

Главный вопрос заключается в том, сможет ли Европа пережить энергетический кризис, не потеряв навсегда свою промышленную базу и позиции в международной экономической системе.

Анатомия системного энергетического шока

В период с 2021 по 2024 год европейская энергетическая система претерпела ускоренную и болезненную трансформацию, не имеющую аналогов в послевоенной экономической истории континента. Спецоперация России на Украине в феврале 2022 года, последовавший за ней режим санкций, ответные меры Москвы в энергетической сфере и структурная напряжённость на ближневосточных морских маршрутах привели к тому, что можно назвать двойным геоэнергетическим шоком: одновременному нарушению двух основных маршрутов поставок ископаемого топлива в Европу: российского коридора на востоке и коридора через Персидский залив на юго-востоке.

Чтобы понять масштабы этого кризиса, нужно сначала составить чёткое представление о ситуации до него. В 2021 году Европейский союз импортировал из России около 155 миллиардов кубометров природного газа, что составляло 45% от общего объёма потребления (Евростат, 2022). Импорт российской нефти составлял около 2,7 млн баррелей в сутки, что равнялось 27% от общего объёма импорта. На долю российского угля приходилось 46% европейского импорта. По некоторым оценкам, Россия поставляла в ЕС около 24% потребляемой первичной энергии – такого уровня зависимости нет ни у одного другого альянса в современном мире.

В то же время значительная и постоянно растущая доля европейского импорта СПГ (сжиженного природного газа) поступала, и продолжает поступать, из региона Персидского залива, в частности из Катара. Прежде чем попасть в европейские порты регазификации, этот газ должен пройти через Ормузский пролив и Красное море. Кризис в Йемене и действия хуситов в Красном море, начавшиеся в конце 2023 года, превратили уязвимость, которая десятилетиями оставалась скорее теоретической, в реальную проблему.

Как сегодня выглядит реальная карта европейских энергетических маршрутов, альтернативных российским и иранским; какова реальная цена, не только в денежном выражении, но и с точки зрения промышленной конкурентоспособности, инфляции и социальной стабильности, вынужденного перехода на эти альтернативные маршруты; каковы конкретные перспективы структурной устойчивости европейской энергетической системы в ближайшие 10–15 лет ?

Ключевой факт

В 2021 году Россия поставляла 45% импортируемого Европейским союзом газа, 27% нефти и 46% угля. Почти одновременное прекращение поставок стало самым серьёзным энергетическим потрясением в истории континента с 1973 года.

2. География европейских энергетических маршрутов и их анализ

2.1 Архитектура системы до 2022 года

Европейская система энергоснабжения, формировавшаяся в течение 30 лет, с 1990 по 2020 год, основывалась на логике инфраструктурной интеграции с Россией, в которой экономическая стабильность и снижение затрат ставились выше стратегической диверсификации. Российский газ поступал в Европу по трубопроводной сети, состоящей из трёх основных коридоров:

Североевропейский коридор (газопроводы «Северный поток – 1» и «Северный поток – 2» общей мощностью 110 млрд куб. м в год), украинский коридор через украинскую газотранспортную систему (в последние годы – около 40–45 млрд куб. м в год) и южный коридор через «Турецкий поток» и Балканскую систему (около 30 млрд куб. м в год).

Такая архитектура давала очевидные экономические преимущества: до кризиса стоимость российского трубопроводного газа составляла от 5 до 10 евро за мегаватт-час (МВт·ч) по сравнению с 10–15 евро за спотовый СПГ с Ближнего Востока и из США. Интеграция была глубокой, с долгосрочными контрактами (обычно на 15–25 лет), которые гарантировали предсказуемость для европейских покупателей и стабильный доход для российского бюджета. Логика системы заключалась в том, что теоретики международных отношений называют «комплексной взаимозависимостью»: взаимная зависимость делала конфликт экономически нерациональным для обеих сторон.

Разрушение «Русского коридора»: динамика и сроки

Кризис не возник внезапно, он развивался постепенно, что ещё больше усложнило ответные меры со стороны Европы. Ещё летом 2021 года, за несколько месяцев до начала СВО, «Газпром» сократил поставки в Европу, при этом не пополняя собственные хранилища. Многие аналитики (Пирани, 2022; Оксфордский институт энергетических исследований, 2022) сочли это преднамеренной стратегией, направленной на повышение цен и сокращение европейских запасов перед зимой. С введением санкций в феврале–марте 2022 года поставки постепенно сокращались: в июне 2022 года «Северный поток – 1» работал на 40% мощности, в июле – на 20%, а в августе 2022 года был полностью остановлен – официально из-за технического спора по поводу турбин, но де-факто в ответ на санкции.

Решающим событием стало разрушение газопроводов «Северный поток – 1» и «Северный поток – 2» в августе 2022 года – акт саботажа, ответственность за который до сих пор не установлена в ходе международных расследований. В краткосрочной и среднесрочной перспективе утрата этих коридоров стала физически необратимой. Украинский коридор продолжал функционировать в рамках отдельного соглашения о транзите, срок действия которого истек 31 декабря 2024 года и которое Украина решила не продлевать. «Турецкий поток» продолжает работать, но в основном поставляет газ на балканские и турецкие рынки. В целом это привело к сокращению поставок российского газа в ЕС со 155 млн тонн в 2021 году до примерно 25 млн тонн в 2023 году, то есть к чистым потерям в размере 130 млн тонн всего за два года (МЭА, 2024).

Уязвимость маршрута через Персидский залив

Ормузский пролив с минимальной шириной судоходного канала около 33 километров является самой важной транзитной точкой в мировой энергетической системе.

Через него ежедневно проходит около 20–21 миллиона баррелей нефти и продуктов её переработки, что составляет примерно 21% мирового потребления нефти, а также значительную долю мировой торговли сжиженным природным газом (EIA, 2023). С 2022 года значение Ормузского пролива для Европы резко возросло: заменив российский газ катарским СПГ (Катар является вторым по величине экспортёром СПГ в мире), Европа частично снизила свою энергетическую зависимость от геополитически рискованного восточного коридора в пользу другого геополитически уязвимого коридора на юго-востоке.

Кризис в Красном море, разразившийся в ноябре 2023 года из-за действий хуситов, направленных против морского судоходства в ответ на конфликт в секторе Газа, превратил эту теоретическую уязвимость в реальную проблему. В пиковые месяцы кризиса трафик через Суэцкий канал сократился на 40–50%% (Kpler, 2024), из-за чего всё больше судов вынуждены огибать мыс Доброй Надежды – альтернативный маршрут, который увеличивает время в пути на 10–14 дней, что приводит к соответствующему увеличению транспортных, страховых и капитальных затрат.

До 2022 года российский газ обходился Европе в 5–10 евро за мегаватт-час. Американский или катарский СПГ в качестве альтернативы стабильно стоит 10–20 евро за мегаватт-час при нормальных рыночных условиях, а в августе 2022 года спекулятивные скачки цен доходили до 340 евро за мегаватт-час. Эта структурная разница в стоимости является причиной проблемы конкурентоспособности Европы.

Альтернативные источники энергии: реальность, возможности и ограничения

В период с 2022 по 2023 год США стали ведущим поставщиком сжиженного природного газа в Европу. Экспорт на континент увеличился более чем в два раза по сравнению с докризисным периодом: с примерно 22 миллионов тонн в 2021 году до более чем 56 миллионов тонн в 2023 году (Управление энергетической информации США, 2024). Для этого потребовалось не только увеличить мощности по сжижению газа в США за счёт новых объектов, одобренных в Луизиане и Техасе, но и ускорить строительство или аренду регазификационных терминалов в Европе. Германия, у которой в 2021 году не было терминалов для СПГ, в период с декабря 2022 года по середину 2023 года ввела в эксплуатацию четыре плавучих регазификационных установки (FSRU) общей мощностью около 20 миллионов тонн в год.

Однако у американского СПГ есть структурные ограничения, из-за которых полностью заменить российский газ будет проблематично. Во-первых, стоимость: американский СПГ включает в себя затраты на сжижение, трансатлантическую транспортировку, страхование и регазификацию, что делает его дороже трубопроводного газа.

Во-вторых, жёсткость условий контрактов: большинство долгосрочных контрактов на поставку американского СПГ содержат положения о «свободе назначения», но при этом включают механизмы ценообразования, привязанные к американскому рынку Henry Hub, что не соответствует потребностям Европы. В-третьих, транспортные мощности: мировой флот танкеров-газовозов недостаточно велик, чтобы полностью заменить потоки, которые ранее транспортировались по трубопроводам, а для быстрого расширения флота требуется 3–5 лет на строительство одного судна.

В 2022–2023 годах Катар подписал долгосрочные соглашения с несколькими европейскими странами, в том числе с Германией, Францией, Бельгией и Италией. Эти контракты, срок действия которых обычно составляет 15–27 лет, обеспечивают опредёленную степень предсказуемости, но сопряжены с двумя фундаментальными проблемами. Первая – географическая концентрация: весь катарский СПГ должен проходить через Ормузский пролив, что не устраняет геополитическую уязвимость, которую предполагалось снизить. Военный кризис в Персидском заливе или иранская блокада, мера сдерживания, к которой периодически прибегает Тегеран, одновременно нарушат поставки катарского СПГ и нефти из стран Персидского залива в Европу.

Вторая проблема – конкуренция с азиатскими рынками за катарский СПГ: Китай, Япония и Южная Корея традиционно поглощают большую часть экспорта из Персидского залива, а возможности Катара по расширению производства (проект расширения Северного месторождения, который к 2027 году увеличит экспортные мощности с 77 до 126 миллионов тонн в год) уже частично зарезервированы за азиатскими рынками по контрактам, подписанным до украинского кризиса (Qatar Energy, 2023).

После 2022 года Норвегия стала основным поставщиком трубопроводного газа в Европу, увеличив экспорт с примерно 113 млн тонн в 2021 году до более чем 122 млн тонн в 2023 году (NPD, 2024). Однако норвежские месторождения уже близки к максимальной проектной мощности, а строительство новых трубопроводов требует времени и инвестиций, которые не позволят восполнить дефицит в краткосрочной перспективе. Алжир поставляет газ в Европу по трубопроводам Medgaz (Испания) и TRANSMED (Италия) в стабильном объёме около 30–35 миллиардов кубометров в год. Здесь возможности расширения также ограничены геологическими факторами и необходимостью значительных инвестиций в разработку новых месторождений.

Южный газовый коридор, соединяющий каспийские газовые месторождения Азербайджана с Европой через Грузию, Турцию и Грецию-Италию по Трансадриатическому трубопроводу (TAP), вышел на полную мощность в 2021 году, составив около 10 млрд кубометров в год. В июле 2022 года Азербайджан подписал соглашение с ЕС об удвоении экспорта до 20 млрд кубометров в год к 2027 году с возможностью дальнейшего увеличения до 30–35 млрд кубометров. Преимущество этого коридора в том, что он не зависит ни от России, ни от Ормузского пролива, но его пропускная способность по-прежнему невелика по сравнению с европейским спросом и дефицитом, возникшим из-за ухода России.

Реальная цена энергетического кризиса для европейской промышленности

Индекс TTF (Title Transfer Facility), основной европейский бенчмарк для природного газа, в 2022 году продемонстрировал беспрецедентную волатильность: в январе он составлял около 75 евро за мегаватт-час, что уже в четыре раза превышало средний исторический показатель. В августе 2022 года он достиг максимума в 340 евро за мегаватт-час, после чего начал постепенно снижаться из-за заполнения хранилищ, мягкой зимы и снижения промышленного спроса. В 2023 году цена на газ на Лондонской бирже стабилизировалась в диапазоне 35–60 евро за мегаватт-час, что по-прежнему в два или три раза выше докризисного уровня и оказывает постоянное влияние на производственные затраты в Европе.

В случае с электроэнергией влияние усугубила структура европейского рынка, на котором используется механизм «предельного ценообразования»: цена на электроэнергию определяется ценой на предельной генерирующей станции, которой обычно является газовая электростанция, работающая в часы пиковой нагрузки. В результате в 2022–2023 годах в ряде европейских стран цена на электроэнергию для промышленного использования выросла до 300–400 евро за мегаватт-час (Eurostat, 2023) по сравнению с докризисным средним показателем в 60–100 евро за мегаватт-час.

Энергетический кризис сильнее всего затронул энергоёмкие отрасли, в которых затраты на электроэнергию составляют значительную долю (обычно 15–40%) от общих производственных затрат. Европейская сталелитейная промышленность сократила производство стали со 152 миллионов тонн в 2021 году до 129 миллионов тонн в 2023 году, что составляет примерно 15% от производственных мощностей (WorldSteel, 2024). Производство первичного алюминия сократилось примерно на 25% из-за временного или постоянного закрытия многочисленных электролизных заводов в Германии, Франции и Испании (European Aluminium, 2023).

В химической промышленности, эпицентром которой является Германия, где на этот сектор приходится более 3% национального ВВП, в 2022 году было зафиксировано падение производства на 12%, а в 2023 году ещё на 8% (VCI, 2023). Особенно показателен пример производства аммиака, который является основой для азотных удобрений: большинство европейских заводов используют в качестве сырья природный газ, и из-за роста цен европейское производство стало неконкурентоспособным по сравнению с производством на Ближнем Востоке или в США. Многие производители удобрений сократили объёмы производства или стали импортировать аммиак из-за рубежа, что негативно сказалось на цепочке поставок сельскохозяйственной продукции.

Сектор производства керамики и стекла, в котором Италия, Германия и Испания являются мировыми лидерами, сильно пострадал из-за энергоемкости производственного процесса (печи работают при температуре 1200–1700 °C). По оценкам итальянской отраслевой федерации (Confindustria Ceramica), в период с 2022 по 2023 год конкурентоспособность итальянских производителей по сравнению с турецкими, китайскими и индийскими снизилась на 30–40 % (Confindustria Ceramica, 2023).

Энергетический кризис повлиял не только на производственные отрасли, но и на всю экономику в целом, вызвав инфляцию. Общий индекс потребительских цен в еврозоне достиг пика в 10,6% в октябре 2022 года (ЕЦБ, 2022) – это самый высокий показатель с момента введения единой валюты. Почти половина инфляции была вызвана ростом цен на энергоносители, но вторичные эффекты – рост цен на продукты питания, транспорт и услуги затронули всю экономику.

Снижение покупательной способности домохозяйств имело не только экономические, но и политические и социальные последствия, усиливая недовольство европейскими институтами и национальными политическими элитами, которые создали и защищали модель энергетической зависимости от России. Фактор социальной сплоченности, который часто упускается из виду при анализе энергетической ситуации, тем не менее имеет решающее значение для понимания долгосрочной политической устойчивости любой стратегии обеспечения устойчивости: без адекватной системы компенсаций для уязвимых домохозяйств и наиболее подверженных рискам промышленных секторов консенсус, необходимый для финансирования энергетического перехода, может быть утрачен.

Разница в стоимости промышленной электроэнергии в Европе и Китае в 2023 году составляла примерно 5:1. В Европе и США (благодаря Закону о снижении инфляции и добыче сланцевого газа) – примерно 3,5:1. Из-за этого структурного разрыва целые сегменты европейского производства становятся неконкурентоспособными по сравнению с другими странами.

Перспективы повышения устойчивости: на пути к новой европейской энергетической системе

Долгосрочным структурным ответом на двойной удар со стороны России и Ирана может стать только снижение зависимости от импорта ископаемого топлива за счёт ускорения перехода на возобновляемые источники энергии. Это не идеалистическая цель, а необходимость для обеспечения национальной безопасности в полном смысле этого слова. По оценкам Международного агентства по возобновляемым источникам энергии (IRENA), если к 2035 году Европа будет получать 70–80% электроэнергии из возобновляемых источников, её зависимость от импорта ископаемого топлива снизится на 60–70% по сравнению с 2021 годом, что фактически устранит структурную уязвимость перед кризисами в сфере энергоснабжения (IRENA, 2024).

Прогресс в этом направлении уже значителен. В 2023 году впервые в истории на долю возобновляемых источников энергии (ветряных, солнечных и гидроэлектростанций) пришлось более 44% производства электроэнергии в Европе, а в Германии, Испании и Дании этот показатель превысил 50% (Ember, 2024). Только в 2023 году установленная мощность солнечных электростанций в ЕС увеличилась примерно на 56 ГВт – это самый значительный годовой прирост за всю историю. К 2030 году морские ветряные электростанции, стоимость которых стремительно снижается, станут основным источником выработки электроэнергии в ряде стран Северной Европы и прибрежных государств.

Однако переход на возобновляемые источники энергии требует решения двух фундаментальных проблем, которые до сих пор частично не решены: непостоянство выработки (солнечная энергия вырабатывается только в дневное время, а ветровая – только при наличии ветра) и хранение энергии в масштабах сезона. Литиевых батарей достаточно для сглаживания суточных колебаний, но их недостаточно для компенсации зимнего дефицита возобновляемых источников энергии – периода, когда спрос на энергию наиболее высок, а выработка солнечной энергии минимальна. «Зелёный» водород (полученный путем электролиза воды с использованием возобновляемых источников энергии) представляется наиболее перспективным решением для сезонного хранения и декарбонизации промышленных процессов, требующих высоких температур, но его внедрение в промышленных масштабах по-прежнему требует значительных инвестиций и технологических инноваций.

Одним из наиболее значимых событий в европейской энергетике после 2022 года стала переоценка атомной энергетики как источника энергии с низким уровнем выбросов и высокой степенью надежности. Антиядерная парадигма, которая доминировала в энергетической политике ряда европейских стран: Бельгии, Германии, Швейцарии, после аварии на АЭС «Фукусима-1» (2011), была радикально пересмотрена в условиях энергетического кризиса. Германия продлила срок эксплуатации трёх своих последних атомных электростанций до апреля 2023 года (позже, приняв спорное решение, отказалась от возможности дальнейшего продления). В 2023 году Бельгия приняла решение отложить закрытие своих реакторов на десять лет. Франция, на долю которой приходится 56 ядерных реакторов, обеспечивающих 70–75% производства электроэнергии в стране, запустила проект по строительству шести новых реакторов EPR2.

На европейском уровне растёт интерес к так называемым малым модульным реакторам (ММР) – небольшим модульным ядерным реакторам, строительство которых обходится дешевле и занимает меньше времени по сравнению с крупными традиционными электростанциями. Несколько европейских стран: Польша, Чехия, Румыния и Швеция начали процесс оценки или заключения коммерческих соглашений на строительство ММР к 2030–2035 годам. Если атомная энергетика сможет обеспечить стабильную, надежную и низкозатратную базу для производства электроэнергии, она станет неотъемлемой частью любой европейской стратегии энергетической устойчивости.

Наряду с расширением использования возобновляемых источников энергии, снижение спроса за счёт повышения энергоэффективности стало самым быстрым решением, принятым в ответ на кризис 2022 года. Спрос на природный газ в ЕС снизился на 13% в 2022 году и еще на 7% в 2023 году, то есть в общей сложности примерно на 55 гигаватт-часов меньше, чем в 2021 году. Это сокращение само по себе превысило показатели, необходимые для того, чтобы пережить зиму без поставок из России (МЭА, 2024). Это сокращение стало возможным благодаря сочетанию индивидуальных мер (снижение температуры в помещениях, уменьшение температуры на термостатах), промышленных мер (замена газа другими источниками энергии, сокращение производства) и государственной политики (информационные кампании, налоговые льготы для модернизации зданий).

Потенциал для дальнейшего повышения энергоэффективности огромен. По оценкам, модернизация энергетического оборудования в европейских зданиях, где около 75% построек считаются энергонеэффективными, может снизить потребление энергии на отопление на 40–60% (Европейская комиссия, 2023). В рамках плана REPowerEU, принятого в мае 2022 года, на ускорение энергетического перехода было выделено 300 миллиардов евро, значительная часть которых предназначена для повышения энергоэффективности зданий и промышленных предприятий.

Кризис выявил не только инфраструктурную уязвимость европейской энергетической системы, но и институциональные недостатки в управлении энергетической безопасностью. Энергетическая политика исторически оставалась прерогативой национальных правительств, а европейская координация ограничивалась общими принципами внутреннего рынка. В результате у разных стран сформировались разные энергетические зависимости с сильно различающимся уровнем уязвимости: Германия на 55% зависела от поставок газа из России, в то время как Испания была практически полностью диверсифицирована благодаря своим терминалам СПГ.

Реакция на кризис продемонстрировала как способность к координации в чрезвычайных условиях – европейское соглашение о добровольном сокращении потребления газа на 15% летом 2022 года было выполнено, так и ограниченность разрозненного управления. По-настоящему единая европейская энергетическая политика с автоматическими механизмами солидарности, общими стратегическими хранилищами и централизованными контрактами на поставку СПГ могла бы значительно снизить коллективную уязвимость в случае будущих кризисов. Предложение о создании Европейского энергетического агентства с реальными полномочиями, по аналогии с Международным энергетическим агентством, но с обязательными для исполнения указаниями для стран-участниц, вновь стало предметом оживлённых политических дискуссий на континенте и заслуживает серьёзного рассмотрения.

Если Европа продолжит наращивать темпы перехода на возобновляемые источники энергии и реализует план по повышению энергоэффективности, изложенный в документе REPowerEU, то к 2035 году зависимость от импорта газа может снизиться с 300 миллиардов кубометров в год (в 2021 году) до менее чем 100 миллиардов кубометров в год, что практически устранит уязвимость перед кризисами, связанными с энергетическими маршрутами.

Три сценария обеспечения энергетической безопасности Европы к 2035 году

Сценарий А – ускоренное повышение устойчивости

Согласно первому сценарию, Европа сохраняет темпы развития возобновляемых источников энергии, зафиксированные в 2023 году, ускоряет программу модернизации зданий, вкладывает значительные средства в накопители энергии (аккумуляторы, водородные установки, системы хранения энергии на основе пара) и сохраняет или расширяет атомные мощности. Согласно этому сценарию, к 2035 году доля ископаемого топлива в энергобалансе Европы составит менее 30%. Зависимость от импорта газа снизится до 80–100 миллиардов кубометров в год и будет полностью обеспечиваться за счёт нероссийских источников (Норвегия, Алжир, американский СПГ, Азербайджан). Значительно снизится уязвимость к кризисам на ближневосточных маршрутах поставок, а стоимость промышленной энергии станет конкурентоспособной по сравнению с США благодаря снижению затрат на возобновляемые источники энергии.

Сценарий Б – постепенный переход и остаточная уязвимость

Согласно второму сценарию, наиболее вероятному, исходя из текущих тенденций, Европа снижает зависимость от ископаемого топлива, но темпы этого процесса ниже заявленных. Бюрократические препятствия, разногласия между странами-членами ЕС в вопросах регулирования, сопротивление местных жителей строительству новых ветряных электростанций и задержки с инвестициями в энергосети замедляют переход. К 2035 году зависимость от импорта газа останется на уровне 150–180 миллиардов кубометров в год, при этом значительная часть поставок будет осуществляться по уязвимым маршрутам (через Ормузский пролив и Красное море). Европа по-прежнему подвержена повторяющимся энергетическим кризисам, хотя и располагает более развитыми инструментами реагирования, чем в 2022 году.

Сценарий В – фрагментация и регресс

Согласно третьему сценарию, внутриполитический кризис, вызванный расходами на переход к «зеленой» энергетике, инфляционным давлением и появлением националистических политических сил, выступающих против общей энергетической политики, приводит к фрагментации энергетической политики Европы. Отдельные страны заключают двусторонние соглашения с альтернативными поставщиками (возможно, включая частичное возобновление поставок из России в случае прекращения огня в Украине), отказываясь от координации на европейском уровне. При таком сценарии коллективная уязвимость остается высокой, а переговорные позиции Европы в отношениях с поставщиками резко ослабевают.

Энергетическая независимость Европы возможна, но не гарантирована

В период с 2022 по 2024 год Европа пережила самый серьёзный энергетический кризис со времён нефтяного кризиса 1973 года, и это произошло в условиях структурной уязвимости, сформировавшейся за три десятилетия интеграции с российскими поставками. Меры, принятые незамедлительно: диверсификация источников, ускоренное строительство инфраструктуры для сжиженного природного газа, снижение спроса и расширение использования возобновляемых источников энергии, позволили избежать масштабного нормирования потребления и веерных отключений, которых многие опасались. Это немалое достижение, демонстрирующее способность европейской экономики и институтов быстро адаптироваться в условиях давления.

Однако преодоление острого шока не равносильно решению структурной проблемы. Европа заменила одну зависимость (от российского газа по трубопроводу) на несколько других (американский СПГ, катарский СПГ, возобновляемые источники энергии, которых недостаточно для удовлетворения общего спроса), некоторые из которых проходят по геополитически уязвимым маршрутам, таким как Ормузский пролив и Красное море.

Разница в стоимости энергии по сравнению с азиатскими и американскими игроками остается значительной и может привести к скрытой деиндустриализации в стратегических отраслях.

Перспектива долгосрочной устойчивости существует и вполне достижима, но для этого необходимо сочетание факторов, которые нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся: продолжение инвестиций в возобновляемые источники энергии темпами, превышающими нынешние, решение проблемы сезонного хранения энергии, сохранение атомных мощностей, реформа европейского энергетического управления в направлении подлинно единой политики, а также система поддержки домохозяйств и уязвимых секторов, обеспечивающая социальную сплоченность, необходимую для политической поддержки энергетического перехода.

Главный вопрос заключается не в том, сможет ли Европа пережить энергетический кризис. Сможет. Вопрос в том, сможет ли она сделать это, не потеряв навсегда свою промышленную базу и позиции в международной экономической системе. Ответ зависит от политических решений, которые европейские институты и национальные правительства должны принять в ближайшие три-пять лет. Это окно возможностей, которое история не оставит открытым навсегда.

Автор: Лоренцо Мариа Пачини